Vitamins, Supplements, Sport Nutrition & Natural Health Products

Одиннадцать

Ошибок не бывает. События, которые а нашу жизнь, какими бы неприятными для нас они ни были, необходимы для того, чтобы мы научились, тому, чему должны научиться. Каким бы ни был наш следующий шаг, он нужен для того, чтобы достичь того места, куда мы выбрали идти.

Я лежал на полу, развалившись на толстом светло‑коричневого цвета ковре, и думал обо всем этом. Эти три года не были ошибкой. Принимая миллионы решений, каждый год я тщательно наполнил аэропланами, журналами, встречами, кораблями, путешествиями, фильмами, деловой деятельностью, лекциями, телешоу, рукописями, банковскими счетами и мечтами о сияющем будущем. Дневной свет являет мне новый маленький самолет, а ночь дарит беседы и прикосновения многих женщин, каждая из которых привлекательна, но ни одна из них не была ею.

Я был убежден, что она не существует, но ее образ по‑прежнему преследовал меня.

Была ли она так же уверена в том, что и меня не существует? Беспокоит ли мой призрак ее убеждения? Существует ли где‑нибудь, женщина, которая сейчас лежит на плюшевом ковре в доме, построенном на кругом берегу, рядом с которым находится ангар с пятью аэропланами, еще три стоят под открытым небом и, пришвартованный у самого берега, покачивается на воде гидросамолет?

Я сомневался, что это возможно. Но разве не может где‑то жить, одинокая женщина среди новых книг, телевизионных программ, чувствующая тоску среди любовников и всего, что можно приобрести за деньги, окружающая неискренними примелькавшимися приятелями, агентами, юристами, менеджерами и счетоводами? Это вполне могло быть.

Ее ковер может быть другого цвета, но все остальное… она могла бы оказаться по другую сторону моего зеркала, ведущая поиск совершенного мужчины в пятидесяти любовниках, но по‑прежнему одинокая.

Я посмеялся над собой. Как трудно умирает старый мир о единственной любви!

Мотор аэроплана завелся внизу на поляне. Это, наверное, Слим, который собирается полетать на Твин Чессне. Компрессор протекает с правой сторон. Эти компрессоры старого oбpaзцa всегда портятся, думал я. Зачем их только вставляют в отличные современные моторы!

Рэпид и моторный планер приземлялись, где‑то там, поднимая за собой пыль. Рэпид вскоре потребует переоборудования, и это будет очень трудоемкая работа для биплана с кабиной такого размера. Лучше продать его. Я не очень много летаю на нем. Я вообще не очень много летаю и на других самолетах. Они стали чужды мне, как и все остальное в моей жизни. Чему я сейчас научиться научиться? Тому, что чем дальше, тем больше машины начинают овладевать нами?

Нет, думал я, вот чему я учусь: получить много денег — это то же самое, что получить острием вперед стеклянный меч. Будьте очень, осторожны в обращении с ним, сэр, не спешите, пока не знаете точно, зачем он вам.

Загудел другой мотор. Наземная проверка, должно быть, закончилась успешно, и он решил подняться в воздух и проверить его в полете. Ветер волнами доносил гул, когда он выезжал на взлетную полосу, а затем, коглда он начал разгон, милый моему сердцу рокот моторов стал удаляться.

Чему еще я научился? Тому, что став известным, я больше не могу полностью оставаться самим собой. Я бы никогда раньше не поверил, что каждый сможет удовлетворить свое любопытство и узнать, что я думаю и говорю, как я выгляжу, где живу, как использую свое время и деньги. Или что все это будет оказывать, на меня такое влияние, толкая меня назад в сторону пещерной жизни.

Те, кто попадает в камеру или начинает публиковаться, думал я, не выбирают легкий путь. Сознательно или нет, но они предлагают себя в качестве примера для остальных, чего‑то вроде образца для подражания. У одного жизнь складывается замечательно, а у другого — полный крах и необходимость начинать все сначала. Одна женщина встречается с опасностью лицом к лицу, отвергает посягательства на свой талант и проявляет мудрую рассудительность; другая становится истеричкой. Одному суждено умереть, другому — смеяться.

Каждый день знаменитости оказываются перед лицом испытаний, и мы, как зачарованные, наблюдаем за ними, не отводя глаз. Они привлекают наше внимание потому, что наши кумиры проходят те же испытания, какие предстоят нам всем. Они любят, вступают в брак, обучаются, разоряются, уходят и возвращаются вновь. Они влияют на нас своим поведением на экране и своими словами на бумаге, а мы в свою очередь воздействуем на них.

Единственное испытание, с которым сталкиваются только они, — это испытание самой известностью. И даже это нам интересно. Мы думаем, что когда‑нибудь тоже окажемся в центре внимания, и примеры такого рода всегда интересуют нас.

Что же случилось, думал я, с пилотом аэроплана, летавшим над просторами Среднего Запада? Неужели он так быстро из простого летчика превратился расфуфыренного плейбоя?

Я встал, прошел через пустые комнаты своего дома на кухню и нашел там пакет с постепенно теряющими свежесть кукурузными чипсами. Вернувшись назад и развалившись в роскошном кресле возле фигурного окна, я посмотрел на озеро.

Я стал плейбоем? Это смешно. Внутренне я не изменился, ни капельки не изменился.

А может быть, все современные плейбои говорят так, Ричард?

«Пэйпер Каб», принадлежащий находившейся поблизости школе водного планеризма, отрабатывал мягкие посадки на воду… медленное длительное снижение высоты, сброс оборотов двигателя и мягкое прикосновение к блистающей поверхности озера Тереза. Затем разворот и возвращение обратно на взлет.

Известность научила меня прятаться, строить, вокруг себя стены. У каждого есть железная броня и ряды острых шипов там, где он говорит: это только до тех пор, пока нам по пути.

Вначале популярность забавляет. Вы не возражаете против телекамер, за этими линзами — целый круг очень милых и приятных людей. Я могу быть милым с ними до тех пор, пока они милы со мной, и еще две минуты потом.

Таковой была высота моих стен тогда во Флориде. Большинство из тех, кто знал меня из телепрограмм, по журнальным обложкам или случайной газетной заметке, были людьми, которые даже не догадывались, как я признателен им за их учтивость и уважение моего права на личную жизнь.

Меня очень радовала почта, приходившая на мой адрес. Мне было приятно, что существует множество читателей, для которых те странные идеи, которые я любил, имели смысл. В мире существовало много людей из разных стран, мужчин и женщин любого возраста и любой профессии, которые искали и обучались, новому. Этот круг был больше, чем я когда‑либо раньше мог себе вообразить.

Вместе с восторженными письмами иногда приходили несколько посланий другого типа: используйте мою идею, помогите мне напечататься, дайте мне денег, или вас ждут адские муки.

По отношению к своим почитателям я ощущал теплую симпатию и посылал им в ответ открытки, а против других возводил новые тяжелые железные стены и ковал мечи, убирал на время гостеприимный коврик у своей двери.

Я был более скрытным, чем когда‑либо раньше мог предположить. Я просто плохо знал себя раньше, или изменился? Все чаще и чаще в те дни, месяцы и годы я предпочитал оставаться дома в одиночестве. Обремененный своим большим домом, десятью аэропланами и целой паутиной предрассудков, я мог так никогда и не проснуться.

Я посмотрел с пола на фотографии на стене. Это были изображения аэропланов, которые значили для меня все. Там не было ни одного человека, — ни одного. Что случилось со мной? Раньше я нравился себе. Почему же я так не нравлюсь себе сейчас?

Я спустился по лестнице в ангар, толчком открыл крышку кабины и вскочил в нее. Летая в этом аэроплане, я встретил Кэти, подумал я.

Привязные ремни для плеч, ремни сиденья, открыть смеситель. подкачать, топлива, зажигание — ПУСК! ПУСК! Не выполнила моих условий и пытается заставить меня жениться. Будто бы я никогда не объяснял ей всех отрицательных сторон вступления в брак и не показывал, что я только частично похож на того мужчину, который бы идеально соответствовал ей.

— От винта, — крикнул я но привычке в пустое пространство и включил стартер.

Через полминуты после взлета я быстро набрал высоту, поднимаясь на две тысячи футов в минуту, а ветер бил по моему шлему и перчаткам. Как я люблю это! Очень медленный переворот за ним другой, и так до шестнадцати. Небо чисто? Готово? Вот это да!

Зеленая равнинная местность во Флориде. Озера и болота величественно поднимаются справа от меня, становятся огромными и широкими над головой и исчезают из виду слева. Горизонтальный полет. Затем — РАЗ! РАЗ! РАЗ! РАЗ!

Горизонтальный полет. Затем — РАЗ! РАЗ! РАЗ! РАЗ! — внезапными рывками земля делает шестнадцать оборотов. Вытягиваю самолет вверх до полной остановки, нажимаю на левую педаль, ныряю отвесно вниз, тогда как ветер завывает в тросах между пластинчатыми крыльями. Затем отвожу рычаг вперед и лечу вверх ногами, пока скорость не достигнет 160 миль в час. Я откидываю голову назад и смотрю вверх на землю. Резко отвожу рычаг назад, сильно жму на правую педаль, и биплан начинает переворачиваться обратно. Его правое крыло замедляется, он дважды оборачивается вокруг своей оси, а зеленое небо и голубая земля делают двойное сальдо. Рычаг вперед, левая педаль и — ФИТЬ! — аэроплан замирает, крылья опять поменялись местами.

В течение доли секунды пять земных тяжестей вдавливают меня в сидение. Панорама передо мной сужается до маленькой светлой точки на сером фоне, я ныряю вниз до высоты ста футов над летным полем, а затем после набора высоты снова перехожу на горизонтальный парадный полет.

Это проясняет ум. Зеленые мхи, с ревом приближающиеся к лобовому стеклу, и болото, заросшее кипарисами и кишащее аллигаторами, вращающееся со скоростью один оборот в секунду вокруг головы. Но сердце по‑прежнему одиноко.