Herby – витамины, спортивное питание, косметика, травы, продукты

Тридцать два

— Алло? — она перевела дыхание. Ее голос буквально тонул в звуках гитар и ударных.

— Лесли? Это я, Ричард. Я знаю, что теперь уже поздно, но, может, у тебя найдется немного времени поговорить?

Молчание. Музыка звучала вовсю, и я ждал, что она повесит трубку. Пока я там мучился над выбором, — подумал я, — выбор оказался уже сделан — такие, как я, больше не представляют для Лесли интереса.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Только выключу музыку. Я танцевала.

В трубке стало тихо, потом она вернулась к телефону.

— Привет.

— Привет. Я получил твое письмо.

— Хорошо.

Сам того не осознавая, я ходил туда‑сюда с телефоном в руках. — Ты и вправду хочешь все прекратить?

— Не все, — ответила она, — я надеюсь, мы еще поработаем вместе над фильмом. Я буду считать тебя своим другом, если тебя это устраивает. Я только хочу прекратить обиды.

— У меня никогда не было желания тебя обижать.

— Я вообще не могу тебя обидеть, — продолжил я мысленно. — Тебя невозможно обидеть, если ты прежде сама не почувствуешь себя обиженной…

— От этого не легче, — возразила она. — Мне кажется, я не гожусь для открытых отношений. Поначалу это было нормально, но потом мы были так счастливы вместе! Нас двоих окружала атмосфера такой солнечной радости! Зачем разрушать ее в угоду людям, которые ничего не значат или в угоду абстрактным принципам? Это просто бессмысленно.

— Почему бессмысленно?

— У меня была кошка. Ее звали Амбер. Большая пушистая персидская кошка. Все время, что я была дома, мы с Амбер проводили вместе. Она вместе со мной обедала, мы вместе слушали музыку, ночью она спала у меня на плече. Потом у Амбер появились котята. Они были такие замечательные. Она их любила, проводила с ними почти все время, я их тоже любила и тоже проводила с ними почти все свободное время. Теперь мы c Амбер были не одни, нам нужно было заботиться о котятах, согревать их своей любовью. Никогда потом, до самой ее смерти мы не были так близки.

— Глубина близости к другому человеку обратно пропорционально количеству прочих людей в нашей жизни? — спросил я. Потом, испугавшись, что она увидит в этом насмешку, — ты полагаешь, мы с тобой должны быть единственными друг для друга?

— Да. Поначалу я примирилась с обилием твоих подружек. Когда ты был один, твое дело было, как себя вести. Но когда появилась Дебора, принцип Деборы, как ты бы сказал, — я вдруг поняла, что твой гарем перемещается на запад, и для меня в нем тоже уготовано место. Я не хочу этого, Ричард.

Знаешь, чему я научилась, будучи с тобой? Я узнала, что возможно, и теперь я должна придерживаться того, что, по моему мнению, у нас было. Мне хочется быть в очень близких отношениях с тем, кого я буду уважать и любить, кем буду восхищаться, с тем, кто испытывает ко мне такие же чувства. Так или никак. Я поняла, что ты ищешь не то, что я. Ты не хочешь того, чего хочу я.

Я перестал ходить и уселся на подлокотник дивана. За окном сгустилась темнота.

— А чего я хочу, по‑твоему? — спросил я.

— В точности того, что у тебя есть. Многие женщины, которых ты едва знаешь, которым можно не уделять слишком много внимания. Эдакий поверхностный флирт, использование друг друга, никаких шагов к любви. Я так представляю себе ад. Ад — это место, время, создание, Ричард, в которых нет места любви. Ужас! Избавь меня от этого.

Она говорила так, будто все уже решила, и будто я тоже непреклонно стоял на своем. Словно не было никакой надежды что‑то изменить. Она ни о чем не просила, просто говорила о самом сокровенном, зная, что я никогда не соглашусь.

— Я испытывала глубочайшее уважение к тебе и восхищалась тобой, продолжила она. — Я считала тебя самым чудесным человеком, которого мне когда‑либо доводилось знать. Теперь я начинаю видеть в тебе то, чего видеть не хочу. Боюсь, мне придется перестать тобою восхищаться.

— Меня пугало то, Лесли, что мы начинаем становиться собственностью друг друга. Для меня свобода не менее важна, чем…

— Свобода делать что? — резко оборвала она меня. — Свобода пренебрегать близостью? Свобода не любить? Свобода искать убежище от радости в беспокойстве и однообразии? Да, ты прав… Если бы мы остались вместе, я бы не хотела, чтобы у тебя была такая свобода.

Хорошо сказано! — подумал я, словно это были не слова, а шахматный ход.

— Ты замечательно это показала, — сказал я вслух. — Я понял, о чем ил говоришь. До сих пор я этого не понимал. Спасибо.

— На здоровье, — ответила она.

Я взял трубку в другую руку. Когда‑нибудь некий умелец создаст телефон, который можно держать одной рукой дольше минуты.

— Мне кажется, мы многое можем друг другу сказать. Не могли бы мы встретиться и поговорить?

Пауза. Затем она ответила:

— Я, пожалуй, не хочу. Я не против разговора по телефону, по встречаться с тобой пока не хочу. Я надеюсь, ты понимаешь.

— Да, конечно. Нет проблем, — заверил я ее. — Ты уже хочешь закончить разговор?

— Нет. По телефону я могу поговорить еще.

— Видишь ли ты возможность сохранить нашу близость? Я никогда не встречал никого похожего на тебя, но твоя дружба, мне кажется, означает сердечное письмо и обмен рукопожатиями в конце каждого финансового года.

Она засмеялась.

— Ну, все не так уж плохо. Рукопожатие раз в полгода. Даже четыре раза в году — мы ведь были такими близкими друзьями! И то, что наша любовная история закончилась, Ричард, не значит, что она потерпела крах. Мне кажется, каждый из нас чему‑то научился.

— Возможно, свобода, о которой я говорил, — начал я, — значительная ее часть, возможно, это свобода меняться, становиться другим день ото дня. Но если двое людей изменяются в разных направлениях…

— Если мы будем изменяться в разных направлениях, — возразила она, — у нас все равно не будет никакого будущего, ведь правда? Я думаю, двое людей могут изменяться вместе, вместе расти и обогащать друг друга. Один плюс один, если только это те единицы, может равняться бесконечности. Но часто люди тянут друг друга вниз; один из них хочет взлететь, словно воздушный шар, а другой виснет на нем мертвым грузом. Мне всегда было интересно, а что, если оба — и женщина и мужчина стремяться вверх, как шары?!

— Тебе известны такие пары?

— Несколько, — ответила она.

— Ну, сколько?

— Две, три…

— Я не знаю ни одной, — заметил я. — Нет… пожалуй, одну знаю. Из всех моих знакомых — единственная счастливая пара. А все остальные… Либо она — сама радость, а он — мертвый груз, либо наоборот, либо они — два груза. Два воздушных шара встречаются весьма редко.

— Мне кажется, у нас бы это вышло, — сказала она.

— Это было бы здорово.

— Да.

— Как но‑твоему, что нам для этого нужно? — опростил я, — Что нам поможет вернуться друг к другу и жить по‑прежнему?

Я почувствовал, что ей хочется сказать: «Ничего», — но она этого не сказала, это было бы слишком поспешно. Она задумалась, я ее не торопил.

— Нам уже ничто не поможет вернуться к прежним временам. И я этого не хочу. Я изо всех сил пыталась измениться, пыталась даже ходить на свидания с другими мужчинами, когда тебя не было, чтобы посмотреть, смогу ли я противопоставить твоей Совершенной Женщине своего Совершенного Мужчину. Все это было бессмысленно, глупо. Лишь напрасная трата времени.

Я — не одна из твоих девочек, Ричард, — продолжала она неспешно. Я менялась до тех нор, пока мне этого хотелось.Если ты желаешь быть со мной рядом, твоя очередь меняться.

Я оторопел.

— В каком направлении ты предлагаешь мне меняться?

В худшем случае она предложит что‑то такое, что я не смогу принять, — подумал я, — но эта ситуация будет не хуже, чем та, в которой мы находимся.

Она немного подумала.

— Я бы предложила любовь, в которой будем только ты и я. Возможность проверить, получится ли у нас быть двумя шариками.

— Это значит, что я буду не свободен… И перестану видеться со всеми своими подругами?

— Да. Со всеми женщинами, с которыми ты обычно спишь. И никаких других любовных историй.

Теперь настал мой черед замолчать, а ее — слушать тишину в телефонной трубке. Я чувствовал себя кроликом, которого охотники загнали в угол. Все известные мне мужчины, которые принимали такие условия, потом об этом сожалели. В каждом из них прострелили не одну дырку, и выжить им удалось только чудом.

Но ведь как я преображался, когда был с Лесли! Лишь с ней я был таким, каким больше всего хотел быть. Я совершенно ее не стеснялся, не чувствовал никакой неловкости. Я ею восхищался, учился у нее. И если она хочет научить меня любить, я могу хотя бы предоставить ей такую возможнось.

— Мы такие разные, Лесли.

— Мы разные, мы же и одинаковые. Ты думал, что тебе нечего будет сказать женщине, которая не летала на самолетах. Я не могла себя представить рядом с мужчиной, который не любит музыку. Может, важно не столько быть похожими друг на друга, сколько проявлять любознательность? Поскольку мы разные, нас ждут радость знакомства с миром друг друга, возможность дарить друг другу свои увлечения и открытия. Ты будешь учиться музыке, я стану учиться летать. И это только начало. Мне кажется, так может продолжаться бесконечно.

— Давай подумаем, — сказал я. — Давай об этом подумаем. Каждый из нас по себе знает, что такое супружество и почти‑супружество, у каждого остались шрамы, каждый обещал себе, что больше не повторит такой ошибки. По‑твоему, мы не сможем быть вместе, кроме как… кроме как став мужем и женой?

— Предложи другой вариант, — сказала она.

— Мне и так было очень даже неплохо, Лесли.

— Очень даже неплохо — этого мало. Я сама по себе смогу быть более счастливой, и для этого мне не придется выслушивать твои извинения, когда ты будешь уходить, пытаясь от меня отделаться, возводя между нами новые стены. Либо я буду единственной твоей возлюбленной, либо не буду ею вообще. Я попробовала жить половинчато, как ты — это не срабатывает, — для меня.

— Это так сложно, в супружестве столько ограничений…

— Я так же, как и ты, Ричард, ненавижу супружескую жизнь, которая делает людей тупыми, заставляет их обманывать, сажает их в клещи. Я избегала замужества дольше, чем ты, — с момента моего разводка прошло уже 16 лет. Но тут я отличаюсь от тебя.Я считаю, что существует другой тип супружеской жизни, когда каждый из нас чувствует себя более свободным, чем если бы он был один. Шансов, что ты это увидишь, очень мало, но мне кажется, что у нас это могло бы получиться. Час назад я бы сказала, что шансов нет вообще. Я не думала, что ты позвонишь.

— Да ну, брось. Ты ведь знала, что я позвоню.

— Не‑а, — возразила она. — Я была уверена, что ты выбросишь мое письмо и улетишь куда‑нибудь на своем самолете.

Прямо читает мои мысли, — подумал я. Я снова вообразил эту картину — как я убегаю в Монтану. Полно действия, новые места, новые женщины. Но даже думать об этом было скучно. Я уже не раз так поступал, продолжал я мысленно, — и знаю, что это такое, знаю, что все это очень поверхностно. Нет стимула двигаться дальше, меняться. Такие поступки ничего не значат для меня. Итак, я улечу… и что?

— Я бы не улетел, не сказав ни слова. Я бы не бросил тебя, когда ты на меня сердишься.

— Я на тебя не сержусь.

— Хм… — ответил я. — Ну, по крайней мере достаточно сердишься, раз решилась разорвать самую замечательную дружбу, которая у меня когда‑либо была.

— Послушай, Ричард, в самом деле: я не сержусь на тебя. В тот вечер я была в бешенстве, я чувствовала к тебе отвращение. Потом пришло отчаяние, и я стала плакать. Но чуть погодя я перестала плакать, долго о тебе думала и поняла в конце концов, что ты поступаешь наилучшим для себя образом и что ты будешь таким, пока не изменишся, причем ты должен сделать это сам — никто за тебя этого не сделает. Как же я могу на тебя сердиться, когда ты ведешь себя лучшим образом?

Я почувствовал, как теплая волна ударила мне в лицо. Какая нестандартная, великолепная мысль!

В такой момент она поняла, что я поступаю наилучшим с моей точки зрения образом! Кому еще в целом мире удалось бы это понять? Меня заполнило уважение к ней, породившее в то же время подозрения по отношению к себе.

— Хорошо, а что если я поступаю не лучшим для себя образом?

— Тогда я на тебя сержусь.

Она почти рассмеялась, когда это сказала, и я несколько расслабился на своем диване. Если она может смеяться, то еще не конец света, пока еще не конец.

— Может быть, нам заключить контракт? Согласовать друг с другом, а затем четко и ясно изложить, какие изменения нам нужны?

— Не знаю, Ричард. Это звучит так, словно ты играешь в игрушки, а здесь все гораздо серьезнее. Я больше не хочу твоих игр, повторяющихся отговорок, твоих старых защитных приемов. Если тебе снова нужно будет от меня обороняться, а мне — доказывать, что я — твой друг, что я тебя люблю, что не хочу делать тебе больно, разрушать тебя, не собираюсь замучить тебя до смерти однообразием и скукой, — это будет уже слишком. Мне кажется, ты достаточно хорошо меня знаешь, и знаешь, что ты по отношению ко мне чувствуешь. Если ты боишься, — что ж, значит боишься. Пусть так оно и будет, меня это устроит; правда, устроит. Давая на этом и расстанемся. Мы — друзья, идет?

Я задумался над ее словами. Я так привык, что я прав, что побеждаю в любовных спорах. Но как я ни старался найти в ее рассуждениях слабое место, у меня это не получалось. Ее аргументы рушились только в том случае, если она меня обманывала, пыталась обвести вокруг пальца, уязвить, погубить. Но в это я не мог поверить. Я был уворен, что как она поступает с другими, так может поступать и со мной. Но я никогда не видел, чтобы она обманывала кого‑то или желала кому‑нибудь зла, даже тем, кто проявил но отношению к ней жестокость. Все это она прощала.

Если бы я в этот момент позволил себе что‑то сказать, то я наверное сказал бы, что люблю ее.

— Ты тоже поступаешь наилучшим для себя образом, так ведь? спросил я.

— Да, это так.

— Не удивляет ли тебя, что мы с тобой будем исключением из общего правила, ведь буквально никто вокруг нас не умеет сохранять близость? Без того, чтобы кричать, хлопать дверьми, терять уважение друг к другу, вешать друг на друга ярлыки, погрязать в однообразии?

— Не кажется ли тебе, что ты особенный человек? — ответила она вопросом на вопрос, — а я, как по‑твоему?

— Я никогда не встречал никого похожего на нас, — сказал я.

— Если я на тебя рассержусь, то, по‑моему, ничего плохого нет в том, чтобы покричать или хлопнуть дверью. Даже запустить в тебя чем‑нибудь, — если слишком уж рассержусь. Но это не значит, что я перестала тебя любить. Правда, для тебя это не имеет смысла, ведь так?

— Никакого. Нет такой проблемы, которую мы не смогли бы разрешить, спокойно и рационально обсудив ее. Если мы будем не согласны друг с другом, что плохого в том, чтобы сказать: «Лесли, я не согласен, вот мои соображения по этому поводу?» А ты в ответ: «Хорошо, Ричард, твои аргументы убедили меня, что твой вариант лучше». Тут и конец разногласиям. И не нужно будет подметать осколки посуды и чинить поломанные двери.

— Хорошо бы так, — сказала она. — Я кричу, когда боюсь, когда мне кажется, что ты меня не слышишь. Может ты слышишь мои слова, но не понимаешь, что я имею в виду, и я боюсь, что ты сделаешь что‑нибудь такое, что будет во вред нам обоим, о чем мы вместе потом будем сожалеть. Я вижу, как этого избежать, но ты не слышишь меня, поэтому приходится говорит весьма громко, чтобы ты услышал!

— Ты говоришь, что если я услышу сразу, то тебе не придется кричать?

— Да. Очевидно не придется, — ответила она. — Даже если у меня и вырвется крик, через пару минут я овладею собой и успокоюсь.

— А я в это время буду дрожать, как шарик, зацепившийся за карниз…

— Если не хочешь гнева, Ричард, то не серди меня! Я весьма спокойный и уравновешенный человек. Я не мина, которая взрывается от малейшего прикосновения. Но ты — один из самых больших эгоистов, которых я когда‑либо знала! Если бы не мой гнев, ты бы давно уже по мне потоптался, — он дает нам обоим возможность ощутить, что когда хватит — значит хватит.

— Я давным‑давно говорил тебе, что я эгоист, — подтвердил я. — Я обещал, что всегда буду поступать в соответствии со своими интересами, и я надеялся, что и ты будешь поступать так же…

— Оставь свои определения при себе, пожалуйста! — прервала она меня. — Ты сможешь когда‑нибудь стать счастливым, только если тебе как‑то удастся научиться не всегда думать только о себе. Пока в твоей жизни не найдется места для человека, который был бы для тебя не менее важен, чем ты сам, ты всегда будешь одинок, будешь кого‑то искать…

Мы говорили уже много часов, словно наша любовь была до ужаса напуганным беглецом, который взобрался на карниз на высоте двадцатого этажа. Он стоял там с широко раскрытыми глазами, намереваясь спрыгнуть в тот момент, когда мы остановились, пытаясь его спасти.

Надо продолжать разговор, — подумал я. — Пока мы разговариваем, он не спрыгнет с карниза и не полетит с криком на мостовую. Но мы оба не хотели, чтобы он остался жив, если он не станет здоровым и сильным. Каждый комментарий, каждая идея, которую мы обсуждали, словно ветром обдавала карниз. Одни порывы ветра раскачивали наше совместное будущее так, что оно нависало над улицей, другие, наоборот, прижимали его обратно к стене.

Сколько всего погибнет, если беглец упадет! Те светлые часы, выпавшие из общего течения времени, когда мы были так дороги друг другу, когда я, затаив дыхание, восхищался этой женщиной.

Все они обратятся в ничто, хуже, чем в ничто, — они обернутся этой ужасной потерей.

— Если хочешь найти того, кого полюбишь, — сказала она мне однажды, — то секрет состоит в том, чтобы сначала найти того, кто тебе понравится. — Мы с ней были лучшими друзьями до того, как полюбили друг друга. Она мне нравилась, я ею восхищался, я доверял ей! И теперь столько всего хорошего оказалось на чаше весов.

Если наш беглец соскользнет вниз — вместе с ним погибнут вуки, погибнет Поросенок, жующий мороженое, погибнет волшебница, погибнет секс‑богиня; не будет больше Банты, навсегда исчезнут шахматы, фильмы и закаты. Я не увижу больше, как ее пальцы порхают по клавишам фортепиано. Я никогда больше не буду слушать музыку Иоганна Себастьяна, никогда не услышу таинственной гармонии его произведений, потому что я узнал об этом от нее. Не будет больше экзаменов по узнаванию композитора. Я никогда больше не смогу смотреть на цветы без мысли о ней, и ни с кем мы не будем так же близки. Я стану строить новые стены, увенчанные сверху стальными шипами, затем новые стены внутри этих, и снова шипы, шипы…

— Тебе не нужны твои стены, Ричард! — разрыдалась она. — Если мы больше друг друга не увидим, неужели ты так и не поймешь, что стены не защищают? Они изолируют тебя!

Она пытается мне помочь, — подумал я, — даже в эти последние минуты, когда мы вот‑вот расстанемся, эта женщина старается меня научить чему‑то. Как же мы можем расстаться?

— И Поросенок, — всхлипывала она в трубку, — я не могу — не могу представить… что Поросенок погиб… Каждый год, одиннадцатого июля, я обещаю… я буду делать мороженое с хот… с хот‑фаджем … и вспоми … моего милого Поросенка

Ее голос сорвался, и я услышал как она уткнула телефонную трубку в подушку. — О, нет, Лесли, — мысленно вырвалось у меня. — В трубке осталась лишь густая тишина подушечных перьев. Неужели наша волшебная страна должна исчезнуть, неужели это чудо, которое случается только раз в жизни — всего лишь мираж, и ему суждено раствориться в дыму каждодневной суеты? Кто нас на это обрек?

Если бы кто‑то чужой пытался нас разлучить, мы бы выпустили когти и разорвали его в клочья. Но в нашем случае нет такого чужака, точнее, этот чужак — я! Что, если мы родные души? — спросил я себя мысленно, пока она плакала. — Что, если мы всю жизнь искали именно друг друга? Мы соприкоснулись, ощутили на момент, какой может быть земная любовь, и что, теперь из‑за моих страхов мы расстанемся и никогда больше не увидим друг друга? И мне придется до конца дней своих искать ту, что я уже однажды нашел, но испугался и не сумел полюбить?

Это невероятное совпадение! — думал я дальше. — Мы встретились, когда никто из нас не был связан ни супружескими узами, ни обещаниями вступить в брак, когда никто не был по горло загружен делами. Мы не путешествовали, не искали приключений, не были заняты в съемках, не писали книг, словом, не посвящали себя неотрывно одному занятию. Мы встретились на одной и той же планете, в одну и ту же эпоху, в одном возрасте, мы выросли в рамках одной культуры. Если бы мы встретились на несколько лет раньше, ничего этого не случилось бы — да мы ведь и встретились раньше, но за порогом кабины лифта наши дороги разошлись время еще не настало. И теперь уже никогда не настанет.

Я медленно ходил взад‑вперед, описывая полукруг на привязи телефонного провода. Если я через десять или двадцать лет передумаю и решу возвратиться к ней, где она будет тогда? Что, если через десять лет я вернусь, полный раскаяния и узнаю, что она уже миссис Парриш‑Кто‑нибудь? Что, если я возвратившись, не найду ее, ее дом пуст, она переехала и не оставила нового адреса? Что, если она умрет, и ее погубит нечто такое, что никогда не погубило бы ее, если бы я не сбежал?

— Прости меня, — она вытерла слезы и снова вернулась к телефону. Я воду себя глупо. Иногда мне хочется владеть собой, как ты это умеешь. Ты говоришь «прощай» так, словно это вообще для тебя ничего не значит.

— Все зависит от того, кто нами управляет, — оживился я, радуясь перемене темы. — Если мы позволим, чтобы нами командовали эмоции, то в такие моменты особого удовольствия не получишь.

Она вздохнула.

— Какое там удовольствие!

— Когда ты представляешь себе свое будущее, словно уже пришло завтра, или будто прошел месяц, что ты чувствуешь? — спросил я. Я пробовал, и мне не лучше без тебя. Я вообразил, как я буду жить один не с кем поговорить по телефону девять часов кряду и получить счет на сотню долларов за этот разговор… Мне так тебя не хватает!

— Мне тоже тебя не хватает, Ричард, — сказала она. — Но как ты заставишь заглянуть за поворот того, кто его еще не достиг? Единственная жизнь, которую стоит прожить, — волшебная. Нас ждет это волшебство! Я бы все отдала, чтобы ты только увидел, что нас ждет… Она на секунду замолчала, думая что бы еще к этому добавить. — Но если ты не видишь этого будущего, значит его и нет, так ведь? Несмотря на то, что я его вижу, это будущее не существует.

В ее голосе звучала усталость и покорность неизбежному. Она была уже готова повесить трубку.

То ли это произошло потому, что я устал, или был панически испуган, или и то и другое, — мне никогда не узнать. Без всякого предупреждения что‑то дернулось у меня внутри, вырвалось на свободу, и это что‑то отнюдь не чувствовало себя счастливым.

— РИЧАРД! — раздался его крик. — ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ? ТЫ ЧТО, СОВСЕМ СОШЕЛ С УМА? Там, на карнизе, — это не просто некий призрак, это ТЫ! Это твое будущее, и если оно упадет, ты превратишься в ЗОМБИ, в живого мертвеца, попусту транжирящего время, пока ты наверняка себя не убьешь! Ты играл с ней в это игры по телефону целых девять часов, ЗАЧЕМ, ПО‑ТВОЕМУ, ТЫ ОКАЗАЛСЯ НА ЭТОЙ ПЛАНЕТЕ, — ЧТОБЫ ЛЕТАТЬ НА САМОЛЕТАХ? Ты здесь для того, самонадеянный ублюдок, чтобы научиться ЛЮБИТЬ! Она — твой учитель, но через двадцать пять секунд она повесит трубку, и ты больше никогда ее не увидишь! Что ты сидишь, ты, идиот, сукин сын! У тебя осталось десять секунд! Две секунды! ГОВОРИ!

— Лесли, — сказал я, — ты права. Я заблуждался. Я хочу меняться. Мы попробовали жить по‑моему — не‑вышло. Давай попробуем по‑твоему. Никаких стен между нами, никакой Совершенной Женщины. Только ты и я. Давай посмотрим, что получится.

В трубке было тихо.

— Ты уверен? — спросила она. — Ты уверен или просто так говоришь? Потому что если просто так, то все будет еще хуже. Ты это знаешь, правда?

— Да, я знаю. Я уверен. Можем ли мы об этом поговорить? Снова тишина.

— Ну конечно, вуки. Вешай трубку и приходи ко мне, позавтракаем.

— Разумеется, солнышко, — сказал я. — Пока. После того, как она повесила трубку, я сказал в затихший телефон: — Я люблю тебя, Лесли Парриш.

Эти слова, сказанные в полном уединении, так что никто их не услышал, — слова, которые я так презирал и никогда не произносил, были истинны, как сам свет. Я положил трубку на рычаг аппарата.

— ПОЛУЧИЛОСЬ! — закричал я на всю комнату. — ВСЕ ПОЛУЧИЛОСЬ!

Беглец спустился с карниза и был в безопасности, он снова был у нас в руках. Я чувствовал себя, как планер, который запустили в стратосферу.

— В этот момент, — подумал я, — альтернативный я пошел по другому пути, повернул налево у развилки, где я пошел направо. Где‑то в другом времени тот‑Ричард бросил трубку, поговорив с той‑Лесли час, а может десять, или он вообще ей первым не позвонил. Он выбросил ее письмо в мусорную корзинку, поехал на такси в аэропорт, взлетел и, забравшись на уровень девять‑тысяча‑пять, взял курс на северо‑восток, в Монтану. Дальше мне не удалось за ним проследить — все заполнил сплошной мрак.